В 1938 году художник по приглашению писателя Луи Арагона поехал в Париж, где прочел цикл лекций в Галерее Д`Анжу под эгидой Парижского дома культуры и Лиги революционных художников и писателей (LEAR). Французская резидентура НКВД, в которой работал известный чекист Л.Василевский, в том же 1938 году приступила к подготовке очередной многоходовой операции по Троцкому. Можно предположить, что именно тогда начался "ввод" Сикейроса в операцию по "Старику". Мексиканский художник был яростным антитроцкистом, не скрывал этого и характеризовался источниками, знавшими его по Испании, как человек действия, решительный, бесстрашный, безжалостный к врагам. Удлиненное лицо, беспорядочная копна волос, горящий взгляд гения и политического фанатика, нервные ноздри своеобразной лепки, словно у арабского скакуна. "Caballo" - Конь - называли его друзья, и в этой кличке скрывалось восхищение человеком, живущим по своим собственным законам и умеющим совершать поступки.

В статье "Я обвиняю", опубликованной посмертно в газете "Ла Пренса" в октябре 1940 года, Троцкий всесторонне проанализировал обстоятельства первого мексиканского покушения на его жизнь. Для лидера Четвертого интернационала не было никаких сомнений в том, что организаторами атаки на его дом в Койоакане были кадровые сотрудники НКВД, а исполнителями - мексиканские боевики с опытом участия в гражданской войне в Испании. По мнению Троцкого, в пропагандистском обеспечении операции была задействована "верная Москве" коммунистическая печать, а когда полицейским агентам удалось арестовать некоторых участников нападения, компартия Мексики после согласования с Кремлем решила "пожертвовать" Сикейросом. Как полагал Троцкий, эта стратегия выхода из компрометирующей ситуации была предложена Давидом Серрано, членом политбюро КПМ, поскольку "Salus GPU Suprema Lex" - таков девиз сталинистов: "Благополучие ГПУ - высший закон". По словам Троцкого, отторжение Сикейроса, попытки представить его "бесконтрольным элементом и полубезумцем", имели целью не только обелить в глазах мирового общественного мнения "хозяина Кремля и его опричников из ГПУ", но и отвести угрозу расследования от КПМ и ее руководителей.

Поэтому, когда 23 июня 1940 года общий замысел нападения и имена его участников были преданы гласности, газеты "сталинской ориентации" тут же опубликовали заявление компартии Мексики о том, что никто из нападавших не является ее членом. Эти "авторитетные" заявления повторялись на протяжении нескольких дней с небольшими вариациями. Сикейроса называли уже не только "сумасшедшим", но и "агентом-провокатором". Высказывания Давида Серрано о Сикейросе и Хосе Антонио Пухоле, еще одном участнике операции, словно подали сигнал другим деятелям компартии для потока аналогичных обвинений, в которых непременно подчеркивалось, что Сикейрос несет личную ответственность за организацию этого громкого террористического акта. В тех же "сталинских газетах" 2 августа было помещено заявление Серрано о том, что деньги на операцию художник получил от самого Троцкого! "Суть этой новой нелепицы, очевидна: Сикейроса стали постепенно превращать... в троцкиста: чем наглее ложь, тем быстрее в нее поверят", - так прокомментировал Троцкий этот неожиданный "ход" КПМ.

Сикейрос воспринял такой поворот событий стойко, ничем не проявляя внутреннего беспокойства. Партия отреклась от него, но таковы правила игры: партия отрицает терроризм как метод политической борьбы.

Лев Троцкий был убит 20 августа 1940 года "террористом-одиночкой" Джексоном Морнардом (он же - Рамон Меркадер), но все "заинтересованные лица" помнили, что именно Сикейрос руководил первым покушением на Троцкого. В троцкистских кругах организацию второго покушения также приписывали художнику, хотя он категорически отрицал какую-либо причастность к этому убийству как во время допросов в полиции, так и в интервью журналистам, изредка допускавшимся к нему. Отрицал он и какую-либо связь с органами НКВД. Возможно, он и сам в это верил, полагая, что выполнял сверхсекретное задание Коминтерна.

Сам "виновник" развернувшейся полемики в своих воспоминаниях приводит следующие слова тогдашнего президента Мексики М. Авилы Камачо, принявшего решение об освобождении художника: "...После выхода на свободу как можно скорее уезжайте из страны. По имеющимся у меня сведениям, ваши враги - троцкисты собираются убить вас. Я же этого отнюдь не хочу, особенно в период моего правления. Все уже улажено, лиценциат Алеман (министр внутренних дел в то время) обеспечит все необходимое. Завтра утром вы вместе с женой и дочерью вылетите самолетом на Кубу, а затем в Чили, где некоторое время сможете жить и работать".

Сикейрос в день выхода из тюрьмы Лекумберри - 28 марта 1941 года

Сохранилась фотография, на которой Сикейрос запечатлен в день выхода из тюрьмы Лекумберри - 28 марта 1941 года. Выглядит он не таким уверенным и напористым, как до роковых событий весны-лета 1940 года. Сикейроса окружает стена полицейских агентов, и на лице его легко прочитывается озабоченность: президент не шутил, когда сообщал о планах мести троцкистов.

Но не только они угрожали мексиканскому художнику. Американские власти вели расследование обстоятельств смерти охранника Троцкого Шелдона, который пропал после первого покушения. Его тело было позднее обнаружено в импровизированной могиле во дворе летнего домика в окрестностях Мехико. Фотографии мертвого Шелдона, покрытого слоем извести, опубликовали многие газеты Мексики. Сикейрос пишет в связи с этим: "Во время нашего путешествия я начал испытывать все возрастающую тревогу... Меня охватил настоящий страх: "Эти презренные гринго задержат меня в Панаме под предлогом расследования убийства Троцкого и отправят затем в Соединенные Штаты или вышлют в какую-нибудь небольшую центрально-американскую страну, например, Коста-Рику. Недаром министр внутренних дел несколько раз спрашивал меня, почему я предпочитаю лететь в Чили, а не в Коста-Рику"...

Может быть, впервые ему захотелось хотя бы на время раствориться в человеческой толпе, стать незаметным человеком без особых примет. Он был не из робкого десятка, но мысль о том, что кто-то готовит против него ответную акцию была для него невыносимой. Он бы предпочел схватку лицом к лицу.