После нескольких переносов наконец-то была определена окончательная дата торжественного открытия школы имени Мексики - 25 марта 1942 года. Мураль была завершена несколькими неделями раньше, и посмотреть на нее "в неофициальном порядке" приходили чильянские друзья и знакомые. Багрово-золотистый колорит росписи окутывал библиотечный зал, создавал иллюзию погружения в историю, одушевления персонажей прошлого, которые нависали над зрителями и, казалось, вот-вот ступят вниз на паркет...

Сикейрос гордился достигнутыми в росписи "оптическими эффектами". Человеческие фигуры на ней словно жили своей жизнью: "Они сжимались и увеличивались, сходились или расходились в стороны... Все менялось и двигалось, когда мы направлялись к входной двери или шли в направлении окон, к противоположной стене... Мы просто развлекались, как дети, магией этих волшебных картин!.." - так написал Сикейрос в своих мемуарах.

По заказу мексиканского посольства молодой чилийский писатель и искусствовед Эрнесто Эслава подготовил к торжественному открытию школы имени Мексики брошюру с описанием мурали и сопутствующих ей живописных панно с портретами "либертадорес" и мыслителей Латинской Америки (исключение было сделано только для одного "не латиноамериканца" - Авраама Линкольна). Эслава и стал первым исследователем и интерпретатором мурали. Статьи и радиовыступления Эславы и его друзей создали вокруг предстоящей премьеры росписи настоящий бум. Выступая по радио "Американа" накануне открытия мурали, Эслава в самых восторженных словах охарактеризовал работу Сикейроса, назвав ее уникальным и грандиозным произведением изобразительного искусства в Южной Америке. С особым восхищением отзывался Эслава о передовых концептуальных подходах Сикейроса к монументальной живописи, ее социально-политическом заряде, образной и цветовой энергетике, сознательном использовании новейших материалов - от пироксилина и ярких анилиновых красок до "механических кистей".

По случаю открытия школы имени Мексики посол Эспиндола направил приглашения чилийским министрам, дипломатическим представителям, лидерам парламентских групп, представителям интеллектуальной и культурной жизни, журналистам. Трудно сказать сейчас, кто реально присутствовал на мероприятии. В списке приглашенных, опубликованном газетой "Дискусьон", названы посол США Клодт Боуэрс, бывший министр внутренних дел Артуро Олаваррия, тогдашний шеф криминальной полиции Освальдо Сагуэс, посол Кубы Писси де Поррас, генеральный консул Коста-Рики Алехандро Орреамуно Борбон, лидер Соцпартии сенатор Мармадуке Грове, публицист и политик из Перу Мануэль Сеоане, журналистка из "Меркурио" Роза Рабинович, фотограф Антонио Кинтана, художники Габриэль Брачо, Камило Мори, Грегорио де ла Фуэнте, Алипио Харамильо, Эрвин Веннер и многие другие.

Среди этих "других" значился сеньор "Луис Мария Карвахаль". Разве мог Леопольдо пропустить столь важное событие в жизни Давида, Луиса и Анхелики! Поэтому он и прибыл в числе первых к президентскому поезду, стоявшему под парами на Центральном вокзале в ожидании почетных пассажиров до Чильяна.

Трудно с полной уверенностью утверждать, что и давний друг художника Григулевич присутствовал на церемонии открытия. В списках приглашенных он, конечно, не значился. Тем не менее, именно на март 1942 года приходится одна из трех командировок Грига в Чили за весь период его руководства резидентурой в странах Южного конуса (1941 - 1945 г.г)..

Для Сикейроса присутствие официальных лиц на открытии мурали стало своего рода процедурой "снятия грехов и причащения к нормальной жизни". Он написал в своих мемуарах: "Мураль в школе имени Мексики была закончена, в связи с этим ослаб и полицейский надзор: мне разрешили в качестве "туриста" проехать к югу по стране, а через некоторое время поселиться в столице". Сикейрос с удовольствием отправился в эту поездку. Риск всегда привлекал его, это путешествие было в чем-то созвучно другому - в фашистскую Италию.

Художник был потрясен тем, что увидел на юге страны. В своих мемуарах он написал о "потомках непокорных немцев, которые маршировали по улицам, напялив на себя униформу фашистских молодчиков": "Под влиянием нацистской пропаганды они воспылали любовью к современной "родине-матери" - гитлеровской Германии, и эта любовь оказалась сильнее идей, унаследованных от своих прародителей"...

И все-таки, серьезных оснований для беспокойства и битья в тревожные колокола Сикейрос во время поездки по немецким городкам не обнаружил. Выходцы из Германии слишком ценили завоеванные потом и кровавыми мозолями уютные оазисы личного благополучия и, в лучшем случае, ограничивались эмоциональной поддержкой рейха, "сумевшего воспрянуть из праха и стальным кулаком восстановить справедливость". Других возможностей для проявления солидарности с Германией у чилийских немцев не было: союзнический надзор за немецкими колониями в Латинской Америке ужесточался с каждым днем.