СТИХОТВОРЕНИЕ

Не в ласках рук, не в поцелуях губ
и не в сплетенье наших тел невинных
любовь, доставшаяся нам с тобой:
она горит в прикосновенье взглядов,
таясь в прозрачных недрах наших глаз,
и с нетерпеньем ждет, когда же смерть
придет, похитив кости, зубы, ногти,
и наши взгляды в опустевшем мире
останутся наедине друг с другом,
как две звезды, сошедшие с орбит,
чтобы в одну звезду соединиться.
 

СЕКСТИНА О НЕСОРАЗМЕРНОСТИ

Я в гордую влюбляюсь кобылицу,
вселившись в шкуру глупого осла,
тянусь ветвями к благородной розе,
переодевшись неказистым вязом,
а между тем, преображаясь в утро,
лучом холодную ласкаю ночь.

Меня всегда пленяли тайны ночи
и буйные повадки кобылицы,
но мгла уходит, лишь забрезжит утро,
а лошади противен я, осел,
который, даже став высоким вязом,
не смог прельстить изысканную розу.

А сколько грезил я об этой розе,
как жаждал влиться светом в сердце ночи!
Но тщетно: ночь бежит от утра, вяз
осмеян розой, резвой кобылицы
настичь не смог медлительный осел,
оставшись неприкаянным, как утро.

Уж если ночь отвергла светоч утра
и пышный вяз сочла убогим роза,
то кто ж полюбит бедного осла?
Пусть так! И все же смилостивись, ночь,
будь ласковей к ослу, о кобылица,
не смейся, злой цветок, над старым вязом!

Но нет! Ты зря пощады просишь, вяз,—
ночь никогда не сжалится над утром,
к ослу нежна не будет кобылица,
и вновь меня шипами встретит роза,
поскольку с розой, так же, как и с ночью,
несовместимы утро, вяз, осел.

Что ж, пусть по всем приметам я — осел,
в душе себя я ощущаю вязом,
когда, нагнувшись над обрывом ночи,
мечтаю жизнь, короткую, как утро,
что так длинна в сравненье с жизнью розы,
отдать во славу дивной кобылицы.

И впредь не вязом, ослепленным розой,
и не ослом, влюбленным в кобылицу,
а утром быть, преследующим ночь.
 

ПРОПИТАНИЕ

Семь пятилетий минуло с тех пор,
как ноги заковали мне в колодки,
а шею тягостным ярмом сдавили
жестокие властители Перу,
придумавшие тысячу законов,
чтобы отрезать мне дорогу к пище,
но все напрасно — днем и ночью я
обшариваю землю, море, небо,
малейшие выискивая крохи
для дочерей моих, и даже в пекло
готов спуститься, если там завижу
хотя бы горсть обуглившихся зерен.
 

ОТСТУПНИК

Отступник, лошадей, ослов и мулов
я стал теперь чуждаться, хоть и взнуздан
такой же точно, как они, уздой.

Отвергнув их, я перейти замыслил
в иное племя — к тем, кто жизнь

проводит,
тираня ближних и глумясь над ними.

Парнокопытные! Не обессудьте:
я лишь затем вас покидаю, чтобы
избавиться от плети и кнута.

По крови человек — неблагодарный,
как все, в ком есть хоть капля этой

крови,—
я вскоре навсегда забуду вас.
 
 

ОТМЕЖЕВАНИЕ
(Что-то вроде первобытного ритуала)

Мы с моей мамой, два моих братика
и другие перуанские дети
роем глубокую-преглубокую яму,
чтобы в ней навсегда поселишься.
Потому что там, наверху,
все кому-то принадлежит,
кем-то заперто на замок,
огорожено и опечатано:
крыша, ягоды и цветы,
колесо и карандаши,
даже река, даже тень от дерева.
Вот и вырыли мы эту яму,
глубже которой никто не выкапывал.
В ней — по праздникам и выходным -
мы скрываемся от начальников,
прячемся от частных владельцев —
вместе с червяками и гусеницами.
Из-за того, что там, наверху,
некоторые очень любят командовать,
только им одним разрешается
петь, плясать, писать, рассуждать.
А мы от застенчивости краснеем.
до того нам становится стыдно,
что хочется навсегда исчезнуть,
распавшись на ма-а-аленькие кусочки.

*  *  *

Милые папа и мама!
Как вы старались —
несмотря на низкую зарплату в Перу,—
чтобы я и братья мои Почо и Марио
были живы
и выглядели по-людски.
Тем не менее, все мои мольбы — об одном:
«Приходи поскорее, смерть,
чтобы я навсегда утратил человеческий облик
и наконец избрал для себя другое обличье —
может быть, мне захочется стать скалой,
или деревом,
или филином».
 

*  *  *

Бедная душа, раздираемая на части
тысячами моих «я», которые горько рыдают
из-за того, что на протяжении всей моей
жизни
не было им дозволено ни разу
располагать собой по собственному
усмотренью —
ведь еще никто из них за все это долгое время
так и не смог сказать самому себе хоть
однажды:
«Раствори пошире двери огромного мира
и выбирай любую дорогу, какую сам
пожелаешь,—
хочешь, иди на юг, а хочешь, на север,
вслед за ласковым бризом или яростной
бурей!»
Пускай слова, как молнии, горят,
Америку Людей очеловечив!
Наш мудрый век, наш век широкоплечий,
боец и друг, шагает нам навстречу —
век молота, привычного к труду,
и век серпа, светящегося ясно...
С тех пор, как я нашел свою звезду,
я стал солдатом красным,
красным,
красным!