ВОЗВРАТ К ПОТЕРЯННОМУ

                                         ...в доме родном, в Оканье,
                                        смерть его призвала.

                                                                  Манрике

В этот раз, возвратясь из странствий,
не застаю умершую мать.
Только дом запустелый, зияющий
ее уходом. По стенам,
треснувшим от оседанья, карабкаются
плющ и время.
Я увидел отца, он в звоне зари
слушал голос матери. Мне же
ее не хватает, как не хватать может только
сердца, губ, рук, пробужденья.
 
 

ПРЕДПИСАНИЕ
                            Сесару Вальехо

Чистоган предписывает времени
черствость души,
паденье листа и безветрие,
незрячую статую,
дом без небес,
черную тучу в глазах.

Тьму колодца,
мертвую воду,
жажду без воды и без рта,
вывалившийся язык.

И трудность житья,
в которой и состоит наша жизнь
с полуночи до рассвета,
от сна до смерти.
 
 

ЭЛЕГИЯ ПРИДУМАННОЙ ЖЕНЩИНЕ

                           Она узнается не по чертам —
                           то неотступный плющ,
                           любовь и тюрьма,
                           как бы слезинка иных времен.

Женщина тенью плюща заполняет
одиночество ламповых колб.

В памяти сердца
оно увядший цветок —
женское имя.

Взгляд, отсутствуя, наполняется ливнем
и прозябшим бездревым пространством.

Кто знает имя той женщины, позабывшей
свои волосы в реках зари?

Просто
и почти невозможно найти различие между
ночью и женщиной, утонувшей в пруду.

С обмороком цветка не сравнить тишину
сомкнутых ее ресниц.
 
 

ЭЛЕГИЯ О ПОГИБШЕМ И СТЕРТОМ
ВРЕМЕНИ

Тень плюща,
удручающая твое чело,
прячет тайное твоих глаз,
как в чаще лесной надгробье.

Стертая, скрытая лесом плита,
пережившая гибель мрамора,
патину времени.

Свидетели — бойкий ручей, олеандр,
последние отсветы
и тишина.

Можете взгляд свой смешать
с зияющими письменами смерти,
с чернотой всех ночей,

источаемых небом смерти,
с нею самой, если бы свет дневной
мог ее признать.

Здесь камень,
ее покрывающий с самой смерти!
Там мрак, ее обнимающей с самой смерти!

Ты забыл, как ее отдавали бездне
и рыданиям.

Так лучше забвенью:
грубый камень и легкий цветок.

Та, что ушла на рассвете, разбудит
спящую музыку цветов.

Теряются берега простоволосого страха
в таком потайном уголке:
могила, тьма, трагедия прорастанья,
приобщение тела.

Но все, что есть музыка, возносит ее
в астральные выси,
в испепеленный лес.

Облако, камень-страданье, плита-погибель,
жертвенный тихий огонь.

Так почтите за временами музыки и дождей
ей положенное

в неповторимости красок и черт,
погибшее имя ее и вибрацию слов.
Птицы, как если бы знали,

ведут диалог твердоклювый
с природным покоем скал и кустов.

В глубинах неба, у края ее плиты
буря крушит леса и рога животных.
Буря, всеобщая музыка, днесь обнимает
сущее и все, что ушло.
Хрупкая смерть под камнем во мраке.
Забвенье, всеобщая музыка и тишина.
 

СУМРАЧНАЯ ЭЛЕГИЯ
В СТАРИННОЙ МАНЕРЕ
ХОРХЕ МАНРИКЕ

Память плачется подчас,
жалью, болью облачась,
и ласкает, расходясь
снами в нас.

Раны сомкнутые двух
спящих глаз:
взгляд потух,
дух угас.

Страсть, припомненная вдруг,
как испуг,

не захватит больше дух
взгляд — он сух.

Эти падшие тела,
язвы душ,
взглядов сушь,
памяти усопшей мгла.
 

ЛАНДШАФТ ЖЕНСТВЕННОСТИ

Живешь ты мгновение,
пока умирает цветок.
Не более и не менее,
похожая на забвение.

Живешь ты нежно и медленно,

вроде давнишнего облака.
Твоя страна на вершине изначальной
                                    песни,
песни птиц и диких цветов.

Тебя затерянные отобразили лужи
и потайные следы зимы.

На твое пробуждение дрожью
              отзывается стебель.
Твои волосы — кущи рая.
 
 

ЧУВСТВО ЧЕЛОВЕКА И БОРОЗДЫ
 

 Да, прав был Аристотель:
сим миром без сомненья
от века управляют
два основных стремленья:
добыть в труде и поте
себе на прокормленье
и с женами послаще изведать
наслажденье.

Архипресвитер Итский
 

Утверждаю эстетику растительных контуров,
провозглашаемую величьем пейзажа,
спокойствием гор.

Сущая между землею и небом свобода
вроде простого листа
или струенья воды.

Безошибочно собирает крестьянин
небо с дождем в потайные цистерны
времени

и с твердостью пахаря в землю привычно
вечным ложится зерном.

Веющий ветер — хвала урожая,
красящий свет — облаченье и благость.
Сам человек растворился в ландшафте,
                                                 поскольку
в силу потребности трудится, ест, отдыхает.

Он кормит семью, спит на теплой земле,
на побережьях, удобренных илом рек,
что дерзают затапливать нежную поросль
пашен, а также жилища и сны.

Это отец и потомки —
те, что времени валят деревья,
те, что в ячеях покоя
навсегда отдохнут от налогов,
чуждые воздуху и разоряемым бурей
пугалам огородным.

Чуждые и недоступные испытаньям и мукам.

Спит в перемешанных ямах сиянье,
все то, что звалось человеком: работа,
одиночество, опустошенье, тоска.

Годы проходят, будто гражданские войны:
только изглоданы нивы,
обезображены люди и розы.

Сколько глаза повидали —
неважно где и когда —
смертью утешусь.

Что страданья, что радости, все,
все забылось — и люди, и даты.
Уже не цветы удручают, не быстротечность.
Ты зияешь в каждом предмете,
а я заблудился в своих же словах.